elen_skaya (elen_skaya) wrote,
elen_skaya
elen_skaya

Categories:

Песец моего детства.

Оригинал взят у elena_skan в Песец моего детства.
Оригинальный текст дополнен фотографиями.
Автор: Евгения Валункова.

Мама сшила мне шапку из песца не потому, что мы были богатые. А потому, что покупать вещи в моем детстве было не на что

Когда я думаю о маме, она почти всегда представляется мне в черном пальто с песцовым воротником. В едва заметную полоску, с тонкой подкладкой. Она ходила в нем все мое детство, много лет. И почему-то не мерзла.

Когда я думаю про мамин песцовый воротник, вспоминаю и свою песцовую шапку. Мамин воротник сине-серый, моя шапка — белая. Она ее сшила из песцовой шкурки — пушистая, смешная, с двумя помпонами на завязках. Я хожу в ней школу вопреки морозу и ветру. Мне тепло. Греет не только мех, но и мамино сердце — кажется, она зашила его в подкладку. Я оставляю шапку в рукаве куртки и сдаю в гардероб. Однажды после уроков засовываю в рукав руку, а шапки нет. Осматриваю пол в гардеробе, опрашиваю гардеробщицу и одноклассников. Нигде нет, никто не видел. Горе…

Мама сшила мне шапку из песца не потому, что мы богатые и можем себе позволить. А потому, что покупать вещи дорого. Потому что у нас нет денег на лишнее. Я маленькая, но я понимаю, что шапка бесценна. И песец бесценен. Я знаю, как он нам достался. Когда мы уехали из города, где я провела детство, родители продали наш дом. У нас были деньги, а потом была денежная реформа, и денег не стало. Мама рассказывала, что слухи о реформе ходили задолго до, и ничего серьезного нельзя было купить. Поэтому родители часть денег поспешили вложить в то, что продавалось в нашем маленьком городе: расписные самовары и шкурки песцов. Самовары выстроились в ряд на самом верху серванта. Мой любимый был черный с алыми розами. На него было страшно даже дышать, такой красивый. А внутри серванта неистово пахли краской дохлые песцы. Белые, серые, синеватые — они смотрели из-за дверцы пустыми глазницами. Какую-то часть самоваров и песцов родители продали. Но много осталось. Так часть нашего проданного дома превратилась в шапку и мамин воротник.

Не найдя в гардеробе шапку, я захожу в туалет, чтобы смыть горючие слезы. И в одном из унитазов вижу ее. Наполовину утопленная, помпоном наружу. Я выжимаю мокрого песца и надеваю на голову. Он больше не пушистый. Иду домой и реву. На морозе шапка становится костяной. Мама снимает чудище с моей головы. Она не ругается, хотя ей горько. Замороженная шапка трескается. Вечером мама сшивает друг с другом лопнувшие куски кожи — теперь мой песец в заплатках, как в боевых шрамах. Это делает шапку еще дороже, я больше никогда не оставляю ее в рукаве и ношу до тех пор, пока из нее не вырастает голова.

Когда я вспоминаю детство, я помню хорошее. Прятки во дворе, вкусный мамин борщ и хворост. Боже, какой вкусный она пекла хворост! Вспоминаю платья из ириса — мама вязала их вечерами, выделывая крючком очумительные рюши. А еще я очень хорошо помню, как после обеда в школе мы перемигивались с младшим братом в столовой и собирали со столов хлеб. Мама всю жизнь была продавцом. Город маленький, в девяностые работа то была, то не было. Стабильность была только у отца, он работал на заводе сварщиком, был лучшим специалистом. Деньги ему платили вовремя, кое-как хватало. А потом наступил этот жуткий период, когда зарплату стали задерживать месяцами. Я не помню, сколько он длился. Мне кажется, очень долго, половину детства. К сожалению, синих песцов нельзя было есть. А очень хотелось. Мама сама пекла хлеб, когда была мука. Варила кашу из застарелого гороха. А когда дома кончалось все, мы с братом штурмовали школьную столовку. Когда мы в первый раз приволокли пакет, набитый кусками хлеба, мама вытаращила глаза, а потом отвернулась к окну и заплакала. Мы не понимали, чему она так огорчается? Вот же, хлеб! Не надо печь! А мы — добытчики! А когда мы притащили домой картошку, выкопанную на чьем-то огороде, мама молча пожарила добычу, но сама не притронулась. Она, вообще, никогда ничего не делала для себя. Только для нас.

Она часто меняла магазины. То один закроется, в другом недостачи и штрафы, то просто не платят. Но в каждый новый приходили мы и слюнявили прилавки с вкуснятиной. Шоколадки, леденцы, жвачки, печенье. Сводило желудки, хотелось все и сразу. «Вы чего пришли?» — улыбалась из-за прилавка мама. «Мы есть хотим», — говорили мы. И она прямо в магазине нарезала нам колбасу с хлебом. А потом мы просили шоколадки. И мама давала. И записывала все в тетрадочку. У нее не было денег — все, что она давала нам и приносила домой, она брала «под зарплату». И когда день зарплаты наступал, она не получала ничего, все съедала тетрадка.

Еще я помню, как мне покупали сапоги. Я выбирала на рынке посимпатичнее, капризничала, когда мама говорила, что купить вот эти на платформе она не может, потому что дорого. Вздыхая, я соглашалась на то, что дают. А папа заклеивал мамины развалившиеся. А потом заклеивал снова. Я помню ее карандаши для глаз, заточенные до сантиметрового огрызка. Сточенную под корень помаду. И сине-серого песца. Каждый год, каждую зиму. Много лет одно и то же черное пальто с любимым воротником, в который так приятно было зарываться носом и нюхать маму. А потом, когда я уже была в старших классах и стало проще, и хлеб всегда был, и даже были котлеты, папа купил маме куртку. Мне она не понравилась, на ней не было мехового воротника. Но мама крутилась перед зеркалом и улыбалась, ее явно все устраивало.

«Хочешь, забери мое пальто, — сказала она. — Раз тебе так нравится». Я завизжала от восторга. Сняла его с вешалки, стала надевать и обалдела. Подкладка внутри был затерта, местами были швы — мама подшивала. Рукава лоснились. Кое-где махрился подол. И только песец был как новый и искрился окрашенной шерсткой под лампочкой Ильича.

Сейчас мама на пенсии. Государство поддерживает ее, ежемесячно перечисляя на карточку восемь тысяч рублей. Я очень далеко, за тысячи километров, и не вижу, как она поддерживается на эти деньги. Она никогда ничего не просит. И даже когда я что-то предлагаю, почти всегда отказывается. Но я знаю, что на лишнее денег у родителей нет. Не заслужили за годы лишений. Чтобы не голодать, экономят на вещах. Каждые 15 минут отключается на отдых десятилетний мамин ноутбук. Поэтому фильмы она смотрит не полтора часа, а полдня. Купить новый — что ты, нереально!

Папа все еще работает лучшим сварщиком на умирающем заводе. Пенсию откладывает (но иногда приходится «залезать») — очередная попытка что-то скопить. Его зарплаты хватает на квартплату и еду. Мамина пенсия уходит на дачные нужды — рассада, цветы, удобрения. Одежду она почти не покупает. Только самое необходимое и дешевое. Дорогие лекарства родители не покупают тоже. Они не голодают только потому, что папа никак не отважится уйти на пенсию. Каждый год он говорит, что этот — последний. Но не уходит. Потому что стать в России пенсионером очень страшно. И потому что песцы с самоварами в доме давно закончились.

Tags: Память, Погрустить, Подумать, Сердечное
Subscribe

Posts from This Journal “Память” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments

Posts from This Journal “Память” Tag